Хоуп обнимала его, что-то шептала ему, пыталась заставить его говорить. Если бы она смогла разбудить его и дать выпить немного кофе, горячий напиток и кофеин в немалой степени способствовали бы приведению его в нормальное состояние. Но попытка влить обжигающий кофе в человека, едва ли находящегося в сознании, была чревата тем, что он мог либо обжечься, либо захлебнуться.

Он вновь тяжело застонал и резким, прерывистым дыханием попытался вдохнуть немного воздуха. Его голова судорожно дернулась, и полотенце упало со лба. Теплая ткань впитала влагу с его волос; они были темными и в мерцании огня, казалось, переливались всеми оттенками бронзы. Хоуп вновь обернула полотенце вокруг его головы — она не хотела, чтобы была потеряна даже малейшая частичка драгоценного тепла, с таким трудом отвоеванного ею у стужи. Она вновь провела ладонями по его щекам, лбу.

— Проснись, милый. Открой глаза и поговори со мной, — шептала Хоуп ему; сама не осознавая того, она старалась говорить как можно нежнее, чтобы пробудить в нем силы и заставить его разговаривать с ней. Тинк насторожил уши. Ведь он привык, что такие нежные интонации в ее голосе обычно предназначались ему. Он подвинулся ближе к ногам незнакомца и, ворочаясь, устроился там. Возможно, он чувствовал исходящий от них холод сквозь одеяло, и, наверное, это ему даже было приятно после жары камина. Но как знать, быть может, что-то иное заставляло его согревать своим теплом человека. Хоуп хвалила Тинка и говорила ему о том, какой он хороший пес.